- Хорошо, спасибо. Говоря о депортации калмыцкого народа, мы, наверное, не можем не затронуть повесть Алексея Балакаева «Три рисунка», где трагедия ссылки показана через пронзительный образ маленького мальчика. Я думаю, за каждым ученым, за каждым писателем, за каждым журналистом в Калмыкии стоит некий образ трех рисунков. Если перевернуть эти страницы истории лично для вас — какими были «три рисунка», три главных воспоминания или предания о депортации, которые передало вам старшее поколение вашей семьи?
- Первый яркий рисунок я уже нарисовал — это трагическая гибель одаренной девочки Вали Гаряевой и ее семьи, у которых отобрали право даже погрузить базовые вещи и продукты, положенные по закону. Они сгорели в ссылке ни за что.
Второй рисунок — это драма Широклага, где беспримерный трудовой героизм фронтовиков был обесценен хаотичными и жестокими решениями руководства страны. Военнослужащие-калмыки выполняли там самые тяжелые строительные работы. Котлован будущей ГЭС находился в граните: породу взрывали, дробили вручную ломами и кирками, а затем на тачках вывозили осколки. Пока мужчин кормили по фронтовым нормам, они держались. Но затем их перевели на тыловой паёк, и люди начали стремительно истощаться. Они выкладывались изо всех сил, честно выполняли приказы и отдавали последнее здоровье. Только за вторую половину 1944 года в лагере от истощения и болезней умерло около тысячи калмыков, а данные за 1945 год нам до сих пор неизвестны. Весной 1945 года выживших ввиду полного истощения наконец демобилизовали и отправили к семьям на спецпоселения.
И самое страшное во всем этом трудовом героизме и издевательствах НКВД — то, что ударный труд оказался напрасным. Строящуюся Широковскую ГЭС планировали запустить на турбоагрегатах, эвакуированных с Лесогорской ГЭС с финской границы. Но летом 1944 года советские войска освободили ту территорию, Финляндия вышла из войны, и оборудование вернули обратно на прежнее место. Новых турбин в стране катастрофически не хватало, их только начали везти по ленд-лизу из Америки. В итоге Широковскую ГЭС запустили только в 1948 году. Получается, людей загубили зря: станцию можно было достраивать спокойно, без надрыва и конвоя, ведь турбины всё равно появились лишь через три года.
Третий «рисунок» — это история моей семьи. Мой дед до войны успел окончить аспирантуру, руководил райОНО и был директором образцовой школы. В ссылке его высокая квалификация спасла семью: его взяли школьным учителем широкого профиля, платили стабильную зарплату, выделили дом и корову. Появился прочный фундамент для выживания. Но он не концентрировался исключительно на благополучии собственной семьи, не стал заботиться только о личной безопасности, а в первую очередь начал искать по Сибири родственников и земляков. Из-за депортации множество детей в нашем роду остались круглыми сиротами. Например, когда у деда умирал кто-то из троюродных или четвероюродных братьев и вся их семья погибала, дед ехал, забирал оставшихся детей и воспитывал как родных. Сегодня их потомки для меня пятиюродные или шестиюродные братья - мы до сих пор близко дружим и общаемся.
Один раз дед поехал в детдом Тюменской области, где находились дети его родной сестры. Забрать двоих он физически не мог и честно сказал старшей девочке-отличнице: «Тебе директор готов дать работу в детдоме на год, у тебя будет жилье и копейка. А младшего брата я увожу с собой». Мы и сейчас общаемся с их внуками.
Был и другой случай, с детьми его племянника — младшего лейтенанта 110-й кавдивизии. Тот дядя погиб страшной смертью зимой 1942 года: он был пулеметчиком и, чтобы прикрыть отступление товарищей, затащил пулемет на стог сена — единственную высоту в степи. Он расстреливал немецкую артиллерию, пока немцы не подожгли стог. Дядя сгорел заживо. Его жена умерла по дороге в ссылку прямо в вагоне, а двоих детей, Мачаевых, сдали в сибирский детдом, изменив фамилию на украинский лад — Мочайбо. Дед долго не мог их найти, но сработал «калмыцкий телеграф». Он характерен не только для калмыков, для любого бесписьменного народа, когда вести с одного края степи в другой передаются очень быстро и без искажений и изменений сути. И хотя к Великой Отечественной войне 78% калмыков стали грамотными, это явление продолжало существовать: когда калмыки видели в Сибири одиноких детей с характерной внешностью, они расспрашивали, чьи они, а затем устно передавали информацию другим калмыкам без малейших искажений. Так весть дошла до деда, он приехал и забрал сирот к себе.
- Удивительно, сколько внутренней силы и мудрости было в старшем поколении, чтобы пройти через это и не сломаться. Сегодня, изучая их опыт и историю, мы тоже ищем свои ориентиры. Уташ Борисович, а где Вы сами находите эту внутреннюю опору и вдохновение?
- Во-первых, я настоящий фанатик своего дела. Я без памяти люблю историю. Если бы это не было моей профессией, я бы всё равно посвящал ей всё свободное время как хобби. Моя работа — это моя страсть. Во-вторых, для меня принципиально важно восстановить историческую справедливость в отношении нашего народа, очистить наше прошлое от наносной политической лжи. Кроме того, общая история народа — это один из фундаментальных маркеров национальной идентичности. В эпоху интернета и глобализации традиционная культура неизбежно нивелируется: мы носим одинаковую одежду, стрижемся по одной моде, едим похожие продукты. Язык, к огромному сожалению, тоже стремительно утрачивается, это глубокая боль Калмыкии. В этих условиях именно общая историческая память и осознание себя частью единой судьбы становятся тем стержнем, который позволяет калмыкам оставаться калмыками.
- Хорошо, спасибо. А сейчас я бы хотела предложить Вам небольшой блиц-опрос. Готовы?